Неточные совпадения
В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез
на дерево, которое раскидывалось ветвями
на самую крышу дома; с
дерева перелез он
на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время
сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.
Так в Африке, где много Обезьян,
Их стая целая
сиделаПо сучьям, по ветвям
на дереве густом
И
на ловца украдкою глядела,
Как по траве в сетях катался он кругом.
Ему представилось, как он
сидит в летний вечер
на террасе, за чайным столом, под непроницаемым для солнца навесом
деревьев, с длинной трубкой, и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за
деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки, крестьяне толпами идут домой.
Левин быстро повернулся и ушел от него в глубь аллеи и продолжал один ходить взад и вперед. Скоро он услыхал грохот тарантаса и увидал из-за
деревьев, как Васенька,
сидя на сене (
на беду не было сиденья в тарантасе) в своей шотландской шапочке, подпрыгивая по толчкам, проехал по аллее.
Я глядел тогда
на зарю,
на деревья,
на зеленые мелкие листья, уже потемневшие, но еще резко отделявшиеся от розового неба; в гостиной, за фортепьянами,
сидела Софья и беспрестанно наигрывала какую-нибудь любимую, страстно задумчивую фразу из Бетховена; злая старуха мирно похрапывала,
сидя на диване; в столовой, залитой потоком алого света, Вера хлопотала за чаем; самовар затейливо шипел, словно чему-то радовался; с веселым треском ломались крендельки, ложечки звонко стучали по чашкам; канарейка, немилосердно трещавшая целый день, внезапно утихала и только изредка чирикала, как будто о чем-то спрашивала; из прозрачного, легкого облачка мимоходом падали редкие капли…
Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах,
на деревьях,
на крышах, под мостами,
сиживал не раз взаперти
на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем и с собакой.
— С неделю тому назад
сижу я в городском саду с милой девицей, поздно уже, тихо, луна катится в небе, облака бегут, листья падают с
деревьев в тень и свет
на земле; девица, подруга детских дней моих, проститутка-одиночка, тоскует, жалуется, кается, вообще — роман, как следует ему быть. Я — утешаю ее: брось, говорю, перестань! Покаяния двери легко открываются, да — что толку?.. Хотите выпить? Ну, а я — выпью.
Служитель нагнулся, понатужился и, сдвинув кресло, покатил его. Самгин вышел за ворота парка, у ворот, как два столба, стояли полицейские в пыльных, выгоревших
на солнце шинелях. По улице деревянного городка бежал ветер, взметая пыль, встряхивая
деревья; под забором
сидели и лежали солдаты, человек десять,
на тумбе
сидел унтер-офицер, держа в зубах карандаш, и смотрел в небо, там летала стая белых голубей.
— И что же: рыбы-то
на деревьях сидят?
Сидели посредине комнаты, обставленной тяжелой жесткой мебелью под красное
дерево,
на книжном шкафе, возвышаясь, почти достигая потолка, торчала гипсовая голова ‹Мицкевича›, над широким ковровым диваном — гравюра: Ян Собесский под Веной.
Поутру Самгин был в Женеве, а около полудня отправился
на свидание с матерью. Она жила
на берегу озера, в маленьком домике, слишком щедро украшенном лепкой, похожем
на кондитерский торт. Домик уютно прятался в полукруге плодовых
деревьев, солнце благосклонно освещало румяные плоды яблонь, под одной из них,
на мраморной скамье,
сидела с книгой в руке Вера Петровна в платье небесного цвета, поза ее напомнила сыну снимок с памятника Мопассану в парке Монсо.
Снимок — мутный, не сразу можно было разобрать, что
на нем — часть улицы, два каменных домика, рамы окон поломаны, стекла выбиты, с крыльца
на каменную площадку высунулись чьи-то ноги, вся улица засорена изломанной мебелью, валяется пианино с оторванной крышкой, поперек улицы — срубленное
дерево, клен или каштан, перед
деревом — костер, из него торчит крышка пианино, а пред костром, в большом, вольтеровском кресле, поставив ноги
на пишущую машинку, а винтовку между ног,
сидит и смотрит в огонь русский солдат.
В кошомной юрте
сидели на корточках девять человек киргиз чугунного цвета; семеро из них с великой силой дули в длинные трубы из какого-то глухого к музыке
дерева; юноша, с невероятно широким переносьем и черными глазами где-то около ушей, дремотно бил в бубен, а игрушечно маленький старичок с лицом, обросшим зеленоватым мохом, ребячливо колотил руками по котлу, обтянутому кожей осла.
Пошли в угол террасы; там за трельяжем цветов, под лавровым
деревом сидел у стола большой, грузный человек. Близорукость Самгина позволила ему узнать Бердникова, только когда он подошел вплоть к толстяку.
Сидел Бердников, положив локти
на стол и высунув голову вперед, насколько это позволяла толстая шея. В этой позе он очень напоминал жабу. Самгину показалось, что птичьи глазки Бердникова блестят испытующе, точно спрашивая...
И вот он
сидит на груде старых шпал, в тени огромного
дерева с мелкими листьями, светло-зелеными с лицевой стороны, оловянного цвета с изнанки.
А кругом, над головами, скалы, горы, крутизны, с красивыми оврагами, и все поросло лесом и лесом. Крюднер ударил топором по пню,
на котором мы
сидели перед хижиной; он сверху весь серый; но едва топор сорвал кору, как под ней заалело
дерево, точно кровь. У хижины тек ручеек, в котором бродили красноносые утки. Ручеек можно перешагнуть, а воды в нем так мало, что нельзя и рук вымыть.
При входе
сидел претолстый китаец, одетый, как все они, в коленкоровую кофту, в синие шаровары, в туфлях с чрезвычайно высокой замшевой подошвой, так что
на ней едва можно ходить, а побежать нет возможности. Голова, разумеется, полуобрита спереди, а сзади коса. Тут был приказчик-англичанин и несколько китайцев. Толстяк и был хозяин. Лавка похожа
на магазины целого мира, с прибавлением китайских изделий, лакированных ларчиков, вееров, разных мелочей из слоновой кости, из пальмового
дерева, с резьбой и т. п.
Погуляв по северной стороне островка, где есть две красивые, как два озера, бухты, обсаженные
деревьями, мы воротились в село. Охотники наши застрелили дорогой три или четыре птицы. В селе
на берегу разостланы были циновки;
на них
сидели два старика, бывшие уже у нас, и пригласили сесть и нас. Почти все жители села сбежались смотреть
на редких гостей.
Это был не подвиг, а долг. Без жертв, без усилий и лишений нельзя жить
на свете: «Жизнь — не сад, в котором растут только одни цветы», — поздно думал он и вспомнил картину Рубенса «Сад любви», где под
деревьями попарно
сидят изящные господа и прекрасные госпожи, а около них порхают амуры.
От гнуса может быть только 2 спасения: большие дымокуры и быстрое движение.
Сидеть на месте не рекомендуется. Отдав приказ вьючить коней, я подошел к
дереву, чтобы взять ружье, и не узнал его. Оно было покрыто густым серо-пепельным налетом — все это были мошки, прилипшие к маслу. Наскоро собрав свои инструменты и не дожидаясь, когда завьючат коней, я пошел по тропинке.
На биваке Дерсу проявлял всегда удивительную энергию. Он бегал от одного
дерева к другому, снимал бересту, рубил жерди и сошки, ставил палатку, сушил свою и чужую одежду и старался разложить огонь так, чтобы внутри балагана можно было
сидеть и не страдать от дыма глазами. Я всегда удивлялся, как успевал этот уже старый человек делать сразу несколько дел. Мы давно уже разулись и отдыхали, а Дерсу все еще хлопотал около балагана.
Гольды рассказывают, что уссурийский уж вообще большой охотник до пернатых. По их словам, он высоко взбирается
на деревья и нападает
на птиц в то время, когда они
сидят в гнездах. В особенности это ему удается в том случае, если гнездо находится в дупле. Это понятно. Но как он ухитрился поймать такую птицу, которая бегает и летает, и как он мог проглотить кулика, длинный клюв которого, казалось бы, должен служить ему большой помехой?
В стороне звонко куковала кукушка. Осторожная и пугливая, она не
сидела на месте, то и дело шныряла с ветки
на ветку и в такт кивала головой, подымая хвост кверху. Не замечая опасности, кукушка бесшумно пролетела совсем близко от меня, села
на дерево и начала было опять куковать, но вдруг испугалась, оборвала
на половине свое кукование и торопливо полетела обратно.
Он молча указал рукой. Я поглядел в ту сторону, но ничего не видел. Дерсу посоветовал мне смотреть не
на землю, а
на деревья. Тогда я заметил, что одно
дерево затряслось, потом еще и еще раз. Мы встали и тихонько двинулись вперед. Скоро все разъяснилось.
На дереве сидел белогрудый медведь и лакомился желудями.
Иволги, красивые оранжево-желтые птицы, величиной с голубя,
сидели на высоких
деревьях.
Стало совсем темно, так темно, что в нескольких шагах нельзя уже было рассмотреть ни черной земли
на солонцах, ни темных силуэтов
деревьев. Комары нестерпимо кусали шею и руки. Я прикрыл лицо сеткой. Дерсу
сидел без сетки и, казалось, совершенно не замечал их укусов.
Охота эта была бы легка, если бы фазан садился
на дерево на чистом месте и
сидел бы прямо
на дереве — так, чтобы его бы видно было.
Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался, был обширен, высок и au rez-de-chaussee, [в нижнем этаже (фр.).] огромная дверь вела
на террасу и в сад. День был жаркий, из сада пахло
деревьями и цветами, дети играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и тень, цветы и зелень… а в тюрьме-то узко, душно, темно. Не знаю, долго ли я
сидел, погруженный в горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то странным одушевлением позвал меня с террасы.
Спустя некоторое время после того, как Хорошее Дело предложил мне взятку за то, чтоб я не ходил к нему в гости, бабушка устроила такой вечер. Сыпался и хлюпал неуемный осенний дождь, ныл ветер, шумели
деревья, царапая сучьями стену, — в кухне было тепло, уютно, все
сидели близко друг ко другу, все были как-то особенно мило тихи, а бабушка
на редкость щедро рассказывала сказки, одна другой лучше.
Много раз
сидел я
на дереве над забором, ожидая, что вот они позовут меня играть с ними, — а они не звали. Мысленно я уже играл с ними, увлекаясь иногда до того, что вскрикивал и громко смеялся, тогда они, все трое, смотрели
на меня, тихонько говоря о чем-то, а я, сконфуженный, спускался
на землю.
Действительно, шагах в 50 от речки мы увидели китайца. Он
сидел на земле, прислонившись к
дереву, локоть правой руки его покоился
на камне, а голова склонилась
на левую сторону.
На правом плече
сидела ворона. При нашем появлении она испуганно снялась с покойника.
Целыми часами она
сидит неподвижно
на дереве или
на камне кабарожьей тропы, выжидая добычу.
Из пернатых в этот день мы видели сокола-сапсана. Он
сидел на сухом
дереве на берегу реки и, казалось, дремал, но вдруг завидел какую-то птицу и погнался за нею. В другом месте две вороны преследовали сорокопута. Последний прятался от них в кусты, но вороны облетели куст с другой стороны, прыгали с ветки
на ветку и старались всячески поймать маленького разбойника.
На дереве,
на берегу ручья,
сидела обыкновенная сорока.
Он подумал об этом,
сидя на скамье, под
деревом, в Летнем саду.
— А ты напрасно изводишь сына-то, Михей Зотыч.
На каком
дереве птицы не
сиживали, — так и грехи
на человеке. А мужнин-то грех за порогом… Подурит, да домой воротится.
— Что ж так-то
сидеть! Я всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку
на одном месте поработаешь, меня в это время кормят и
на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять в два-три дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку для детей из
дерева вырежу, и
на охоту схожу, дичинки добуду.
Сидя на обрубке
дерева, Аннушка с утра до вечера машинально надвязывала пятки к продырявившимся тетенькиным чулкам и, покачиваясь, дремала.
Когда
на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи,
сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни
деревьев.
Александр мысленно дополнял эти воспоминания другими: «Вон
на этой скамье, под
деревом, — думал он, — я
сиживал с Софьей и был счастлив тогда. А вон там, между двух кустов сирени, получил от нее первый поцелуй…» И все это было перед глазами. Он улыбался этим воспоминаниям и просиживал по целым часам
на балконе, встречая или провожая солнце, прислушиваясь к пению птиц, к плеску озера и к жужжанью невидимых насекомых.
Наконец, когда она, полубольная, с безнадежностью в душе,
сидела однажды
на своем месте под
деревом, вдруг послышался ей шорох; она обернулась и задрожала от радостного испуга: перед ней, сложа руки крестом, стоял Александр.
А Лиза все ждала: ей непременно нужно было поговорить с Александром: открыть ему тайну. Она все
сидела на скамье, под
деревом, в кацавейке. Она похудела; глаза у ней немного впали; щеки были подвязаны платком. Так застал ее однажды отец.
Вот он завидел дачу, встал в лодке и, прикрыв глаза рукой от солнца, смотрел вперед. Вон между
деревьями мелькает синее платье, которое так ловко
сидит на Наденьке; синий цвет так к лицу ей. Она всегда надевала это платье, когда хотела особенно нравиться Александру. У него отлегло от сердца.
Было шесть часов вечера. Ромашов
сидел с ногами
на подоконнике и тихо насвистывал вальс из «Фауста». В саду кричали воробьи и стрекотали сороки. Вечер еще не наступил, но между
деревьями уже бродили легкие задумчивые тени.
В то утро, которое я перед сим описывал, в наугольной
на диване перед столиком из черного
дерева с золотой инкрустацией
сидели Муза Николаевна и Сусанна Николаевна.
На диване с обитым коричневым сафьяном и сильно потертым сиденьем и спинкою красного
дерева, полуосвещенная стоявшей
на столе нагоревшей сальной свечой,
сидела молодая женщина, одетая в темно-коричневое шелковое платье, сильно смятое и поношенное,
на руках у ней был ребенок, с головой закутанный голубым стеганым одеяльцем, обшитым кружевами.
— Где, судырь, вам
сидеть со мной; я ведь тоже полезу
на лабаз,
на дерево, — утешал его Сафоныч.
На другой стороне реки видна дубовая роща, подле которой пасутся многочисленные стада; там молодые пастухи,
сидя под тению
дерев, поют простые, унылые песни и сокращают тем летние дни, столь для них единообразные.
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ — все молчали с минуту, не глядя друг
на друга. Игнат,
сидя за столом, рисовал ногтем
на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь
на его плечо, Яков, прислонясь к стволу
дерева, сложил
на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков…
С этим же криком бегает он иногда по болоту, а все чаще издает эти звуки,
сидя на сучке сухого
дерева, или
на высоком пне, или даже
на кусту; последнее, впрочем, бывает очень редко; знаю я также, что токующих бекасов, разумеется, самцов, охотники-промышленники приманивают
на голос самки и бьют сидячих.